Инициатива мэра Ниццы Эрика Сьотти предложить присвоить звание почетных граждан города 20 гражданам Армении, отбывающим наказание в Азербайджане за совершенные военные преступления, преподносится ее авторами как гуманитарный жест. Однако за внешне благородной риторикой возникает принципиальный вопрос: где заканчивается защита прав человека и начинается политическое вмешательство в чувствительную постконфликтную повестку Южного Кавказа?
22 октября в Ницце прошла акция в поддержку отбывающих наказание в Азербайджане граждан Армении. Их портреты разместили у здания мэрии вместе с лентами в цветах армянского флага. Сьотти заявил, что намерен предложить присвоить им звание почетных граждан города и потребовал их «немедленного и безусловного освобождения».
Подобная формулировка выводит происходящее далеко за рамки обычного выражения сочувствия. Среди тех, кого участники акции называют «пленными» и «заложниками», находятся бывшие представители военно-политического руководства сепаратистской хунты, существовавшего на международно признанной территории Азербайджана. Некоторые из них уже осуждены азербайджанским судом по тяжким статьям.
Именно поэтому используемая в Ницце терминология имеет значение. Слово «заложники» заранее предлагает аудитории готовый моральный вывод: если людей удерживают в качестве заложников, обсуждать предъявленные им обвинения уже незачем — остается лишь требовать их освобождения. Юридический спор таким образом заменяется эмоционально гораздо более удобной политической конструкцией.
Позиция Баку принципиально иная. Азербайджан заявляет, что речь идет не о людях, лишенных свободы из-за их национальности, а о лицах, привлеченных к уголовной ответственности по конкретным обвинениям. Среди них фигурируют обвинения, связанные с военной агрессией, военными преступлениями, пытками и другими тяжкими деяниями периода карабахского конфликта.
Можно спорить о качестве судебных процессов, соблюдении процессуальных гарантий или соответствии отдельных решений международным стандартам. Такие вопросы являются нормальной частью международной дискуссии о правах человека. Но требование «безусловно» освободить всех фактически означает не критику отдельных аспектов правосудия, а отрицание самого права Азербайджана расследовать преступления, которые совершались на его территории.
Возникает и более фундаментальный вопрос: может ли политическая декларация муниципалитета европейского города фактически подменять собой судебную оценку другого суверенного государства? Ницца вправе выражать солидарность с кем угодно, но почетное гражданство не является юридической апелляцией, а политическая акция у мэрии не отменяет судебных решений.
Тем более что речь идет не просто о символическом жесте. Почетное гражданство — одна из высших форм общественного признания, которую город предоставляет людям, которых считает достойными особого уважения. Поэтому предложение распространить этот статус на бывших представителей сепаратисткой хунты неизбежно приобретает политический смысл. Фактически Ницца не только выражает обеспокоенность судьбой заключенных, но и предлагает им символическую легитимацию.
И здесь проявляется наиболее уязвимое место французской позиции — ее избирательность. У здания мэрии Ниццы появились фотографии 20 армян. Французская аудитория видит их лица, слышит их имена, узнает об их семьях. Абстрактный политический вопрос превращается в персональные человеческие истории — один из наиболее эффективных способов вызвать общественное сочувствие. Но где в европейском публичном пространстве фотографии азербайджанцев, которые десятилетиями числятся пропавшими без вести?
По официальным данным Баку, до сих пор не установлена судьба 4 010 граждан Азербайджана, включая 782 мирных жителя. Азербайджан также передал армянской стороне сведения о 834 своих гражданах, которые, по данным Баку, были захвачены в плен или взяты в заложники во время первой Карабахской войны. За этими цифрами стоят тысячи семей, которые более трех десятилетий не знают, что произошло с их родственниками и где находятся их останки.
Контраст становится особенно заметным потому, что буквально накануне акции в Ницце родственники пропавших без вести азербайджанцев проводили мероприятия у институтов Европейского союза в Брюсселе, пытаясь привлечь внимание к судьбе своих близких.
Сопоставление двух событий практически неизбежно. В одном европейском городе портреты армянских заключенных становятся частью громкой политической акции с участием местного руководства. В другом семьи тысяч исчезнувших азербайджанцев сами пытаются добиться того, чтобы европейские структуры хотя бы услышали их историю.
Речь здесь не должна идти о соревновании страданий. Именно универсальность является главным тестом для любой гуманитарной позиции. Если национальность человека определяет, насколько заметным становится его страдание в европейском политическом пространстве, проблема уже выходит далеко за пределы защиты прав человека.
Именно поэтому происходящее в Ницце трудно рассматривать в отрыве от общего состояния отношений между Баку и Парижем. Азербайджан на протяжении последних лет неоднократно обвинял Францию в одностороннем подходе к армяно-азербайджанской проблематике. В Баку обращают внимание на то, что французские политики активно говорят о правах карабахских армян, армянских заключенных и армянском культурном наследии, однако значительно реже вспоминают о сотнях тысяч азербайджанских вынужденных переселенцев, разрушенных населенных пунктах, минном загрязнении и тысячах пропавших без вести.
Акция в Ницце вписывается в эту картину особенно органично. То, что раньше проявлялось преимущественно на уровне национальной политики, теперь воспроизводится на муниципальном уровне. Причем происходит это в момент, когда сам Южный Кавказ постепенно пытается выйти из логики многолетней конфронтации.
Сегодня Баку и Ереван напрямую обсуждают вопросы, которые еще недавно казались практически неразрешимыми. В их числе и судьба пропавших без вести. Комиссии двух стран поддерживают контакты, происходит обмен информацией, а поиск останков и выяснение обстоятельств исчезновения людей становятся частью двусторонней постконфликтной повестки.
Получается показательный парадокс: Азербайджан и Армения, пережившие десятилетия войны, постепенно учатся обсуждать самые болезненные вопросы непосредственно друг с другом, тогда как отдельные европейские политики продолжают возвращать регион к языку прежней конфронтации, проводя публичные символические акции в поддержку только одной стороны.
Это не означает, что ради мира необходимо отказаться от разговоров о правосудии. Напротив, устойчивое примирение невозможно построить на забвении преступлений или отрицании страданий. Но правосудие и мир не противоречат друг другу. Можно требовать соблюдения прав заключенных и одновременно признавать право государства расследовать тяжкие преступления. Можно критиковать судебный процесс, не объявляя автоматически каждого осужденного политическим заложником. Можно защищать армянские семьи, не делая невидимыми азербайджанские. Именно этой сбалансированности в акции Ниццы как раз и не хватает.
Если французские политики действительно стремятся помочь народам Южного Кавказа преодолеть последствия войны, им следовало бы говорить не только о 20 армянах, находящихся в Азербайджане, но и о 4 010 азербайджанцах, судьба которых остается неизвестной. Не только требовать освобождения одних, но и требовать информации о других. Не только вывешивать портреты перед мэриями, но и спрашивать, почему тысячи семей спустя более тридцати лет все еще не знают, где похоронены их близкие. Именно здесь проходит граница между защитой универсальных ценностей и политически удобной солидарностью.
Сегодня Азербайджан и Армения получили возможность сделать то, чего им не удавалось десятилетиями, — постепенно закрыть страницу войны и выстроить отношения, в которых самые тяжелые вопросы решаются не через взаимную демонизацию, а через прямой диалог. Этот процесс хрупок и требует от внешних игроков особой ответственности.
Европа может помочь ему, если будет способствовать поиску пропавших без вести, разминированию, возвращению людей к нормальной жизни, установлению судеб пропавших и формированию доверия между обществами. Но она может и продолжать импортировать старый конфликт в собственную внутреннюю политику, превращая его участников в символы и деля память о войне на ту, которая достойна публичного сочувствия, и ту, которую удобнее не замечать.
Ницца сделала свой символический выбор. Теперь закономерен другой вопрос: появятся ли когда-нибудь у европейских ратуш портреты тысяч пропавших азербайджанцев — или право быть увиденными по-прежнему будет зависеть от того, к какой стороне конфликта принадлежит жертва?
Для Европы ответ на этот вопрос важнее любых почетных званий. Потому что невозможно претендовать на роль беспристрастного защитника прав человека, одновременно распределяя сочувствие по политическому принципу. И невозможно помогать Южному Кавказу оставить войну в прошлом, если в самой Европе продолжают выбирать, чью память хранить, чью боль признавать и чью версию этой войны превращать в политический символ. Мир начинается не с выбора удобных жертв. Он начинается с признания всех жертв — и с одинакового права каждого народа на память, правосудие и правду.
Заур Нурмамедов
