История строительства линии D газопровода «Центральная Азия — Китай» через территорию Таджикистана действительно наглядно отражает тектонические сдвиги в геополитике региона. Реакция российской экспертной среды и официальных кругов на подобные проекты всегда была неоднозначной: с одной стороны, Москва официально декларирует нейтралитет к двухсторонним экономическим связям стран СНГ с Пекином, с другой — любая независимая энергетическая артерия в обход России воспринимается российской шовинистической и прогосударственной риторикой как постепенная утрата контроля над «сферой традиционного влияния».
В отличие от проектов вроде Южнокавказского газопровода или «Трансанатолийского» (TANAP), которые напрямую выходили на европейский рынок и конкурировали с экспортом «Газпрома», среднеазиатские нитки направлены на восток. Однако даже в случае с Китаем российский экспертный мейнстрим регулярно выражает скрытую досаду: туркменский газ, уходящий в КНР, лишает «Газпром» возможности монопольно перепродавать эти объемы или диктовать собственные условия Пекину. Когда речь заходит о Таджикистане, в медийном пространстве РФ регулярно проскальзывают нарративы о «неблагодарности», где интеграцию с Китаем преподносят едва ли не как предательство на фоне оказываемой Душанбе военной и экономической помощи.
Что касается происхождения газа, то в самой линии D таджикский ресурс не используется — Таджикистан выступает исключительно в качестве транзитной страны. Основным сырьевым источником для этой магистрали является гигантское туркменское месторождение «Галкыныш», обладающее доказанными запасами, способными закрывать контракты с Китаем на decades вперед. Для Душанбе участие в проекте — это не попытка продать собственный газ, которого у страны катастрофически не хватает для внутренних нужд, а возможность заработать миллиарды долларов на транзите, налогах и обслуживании трубы.
Вопрос о том, чинила ли Россия прямое противодействие проекту, лежит в плоскости дипломатических рычагов и задержек. Официально Москва не могла открыто заблокировать соглашение между двумя суверенными государствами и Пекином, однако косвенное давление и регулярное затягивание смежных интеграционных процессов в рамках ЕАЭС и ОДКБ создавали дополнительный нервный фон. Основными же причинами задержек с 2014 года становились невероятная географическая сложность — необходимость пробивать десятки километровых тоннелей через Памир и Гиссарский хребет, — а также коммерческие торги между Пекином и Ашхабадом по цене на газ.
Параллельно с этим отношение к таджикским трудовым мигрантам в России за последние годы стало одним из самых болезненных факторов двусторонних отношений. На фоне жестких облав, ужесточения миграционного законодательства и усиления ксенофобской риторики на федеральных каналах, внутри самой России практически не нашлось политических сил или депутатов Госдумы, которые бы открыто выступили в защиту прав таджикистанцев. Напротив, тема миграции стала удобным инструментом для популизма, где «диванные патриоты» и политические спикеры зарабатывают очки на риторике давления.
Зарубежная аналитика и ведущие западные институты (такие как Carnegie Endowment, Chatham House и CSIS) единогласно отмечают, что Таджикистан планомерно и вынужденно уходит в орбиту экономического влияния Пекина. Пока Москва пытается использовать миграционный рычаг для сохранения политического давления, Китай заходит с капиталом, строит дороги, тоннели, заводы и транзитные трубы. В результате Душанбе получает реальную финансовую подушку, которая постепенно снижает чувствительность таджикской элиты к угрозам и капризам из Москвы.
Эксперты международной прессы подчеркивают, что позиция «диванных голов» в РФ о том, что Central Asia «должна быть благодарна», полностью игнорирует прагматичные интересы самих стран региона. Душанбе прекрасно видит, как Россия завязла в украинском конфликте и подпала под жесточайшие санкции, поэтому диверсификация связей через Пекин становится для Таджикистана единственной гарантией выживания и сохранения государственного суверенитета. В этом контексте строительство трубы — лишь один из очевидных шагов по выходу из-под тотальной опеки.
В медийном поле Запада также часто обращают внимание на двойные стандарты российской пропаганды. Когда Азербайджан или Турция строят логистические коридоры в обход РФ, это открыто именуется «антироссийскими проектами». Когда аналогичные шаги предпринимает страна Средней Азии, в ход идут упреки в «предательстве союза», хотя сама Россия не способна предложить альтернативные миллиардные инвестиции в инфраструктуру регионов со сложным рельефом, предпочитая ограничиться риторикой про «общую историю».
Относительно обеспечения самого Таджикистана газом ситуация остается напряженной: страна вынуждена импортировать топливо из соседнего Узбекистана для покрытия базовых нужд промышленности и населения. Линия D не решит проблему газификации самой республики напрямую, так как контракт строго битеральный — Туркменистан-КНР. Тем не менее, получаемые дивиденды и налоговые поступления теоретически позволяют Душанбе субсидировать собственные энергетические программы и строить гидроэлектростанции.
Попытки выставить Таджикистан «виноватым» за сотрудничество с Китаем разбиваются о простую экономическую реальность. Россия не предлагает Душанбе безвозмездных грантов на три миллиарда долларов под инфраструктурные проекты такой сложности, но при этом требовала лояльности. Когда китайский капитал берет на себя все финансовые риски и гарантирует многолетние поступления в таджикский бюджет, выбор Эмомали Рахмона в пользу Пекина становится полностью рациональным и неизбежным.
В конечном счете, ситуация вокруг газопровода демонстрирует угасание классического влияния Москвы на пространстве СНГ. Попытки влиять на соседей через жесткую миграционную политику и медийные нападки дают обратный эффект — страны Центральной Азии все быстрее интегрируются в китайскую инициативу «Один пояс, один путь». Проект линии D — это не «предательство», а естественный результат того, что Пекин предлагает региону реальное экономическое развитие, пока российские медиа упражняются в ксенофобских заявлениях и поисках «неблагодарных союзников».
Агиль Гахраманов
