В Казахстане проходит III Международная научно-практическая конференция «Большой Алтай — прародина тюрков». Форум, который 24–26 сентября собрал в Щучинске более 100 учёных из 14 стран, формально посвящён истории тюркской цивилизации, археологии, языкам, этнографии и вопросам исторической памяти. Но сама география нынешнего мероприятия говорит о большем. Первые две конференции проходили в российской Республике Алтай, а теперь проект впервые вышел за пределы России. Причём перенос произошёл по предложению казахстанской стороны.
Это важная деталь. Она показывает, что «Большой Алтай» постепенно превращается из российской научной инициативы в трансграничную площадку, вокруг которой пересекаются интересы России, Казахстана, Китая, Монголии и более широкого тюркского мира. Вопрос уже не только в том, где находилась прародина тюрков. Гораздо интереснее другое: какое место исторический Алтай занимает в формирующейся архитектуре Центральной и Северной Азии.
Сам тезис об Алтае как прародине тюрков требует научной оговорки. Происхождение и ранняя история тюркских народов остаются предметом исследований и дискуссий, а российская сторона сама характеризует алтайскую гипотезу как одну из приоритетных научных версий. В 2024 году Владимир Путин, приветствуя первую конференцию, говорил именно об «одной из приоритетных научных гипотез», согласно которой Алтай является исторической прародиной тюрков.
Поэтому политическое значение проекта заключается не в том, что конференция якобы окончательно устанавливает историческую истину. Оно заключается в другом: вокруг определённой интерпретации прошлого создаётся международная научная, образовательная и культурная инфраструктура. Научные экспедиции, университетские связи, археологические исследования, конференции, цифровые проекты и совместные публикации постепенно формируют устойчивое пространство сотрудничества.
Именно здесь история начинает приобретать геополитическое измерение. Первые две конференции в 2024 и 2025 годах проходили на российском Алтае. Уже тогда организаторы подчёркивали не только значение тюркского наследия, но и историческое взаимодействие славянских и тюркских народов. В приветствии первой конференции российская сторона прямо связывала тюркские языки, традиции и образ жизни с историческим наследием России, а представители российских научных и исторических организаций говорили о славяно-тюркском взаимодействии как одном из факторов развития Северной Евразии.
Для Москвы это позволяет выстраивать особую историческую рамку: тюркский мир в ней не является исключительно внешним по отношению к России пространством. Напротив, тюркское наследие представляется частью российской и более широкой евразийской истории.
Это особенно важно в условиях роста самостоятельной тюркской идентичности государств Центральной Азии. Казахстан, Узбекистан, Кыргызстан и другие страны региона всё активнее развивают собственные исторические нарративы, а Организация тюркских государств становится одним из институтов современной тюркской интеграции. В такой ситуации Россия заинтересована не столько в том, чтобы спорить с тюркским измерением региона, сколько в том, чтобы оставаться его частью через историческую, культурную и научную повестку.
Но Казахстан в этой конструкции не выглядит пассивным участником российского проекта. Напротив, перенос конференции на казахстанскую территорию показывает, что Астана сама заинтересована в использовании исторической географии Алтая. Президент Казахстана Касым-Жомарт Токаев ещё в январе 2026 года говорил о проведении конференции «Большой Алтай — прародина тюрков» как об одном из проектов, связанных с исторической памятью и национальным самосознанием.
Для Казахстана Алтай представляет особую ценность именно потому, что позволяет соединить несколько направлений внешней и культурной политики. С одной стороны, он связан с тюркской историей и современной тюркской идентичностью. С другой — с российским Сибирским пространством. С третьей — непосредственно выходит к Китаю и Монголии.
Таким образом, Алтай может выступать не линией разделения между различными геополитическими проектами, а зоной их пересечения. Это особенно хорошо видно, если посмотреть не только на сентябрьскую гуманитарную конференцию, но и на экономическую повестку.
В июне 2026 года в китайском городе Алтай в Синьцзян-Уйгурском автономном районе прошла международная конференция субрегионального сотрудничества «Большой Алтай — 2026». В ней участвовали представители Казахстана, Китая, России, Монголии, Кыргызстана, Узбекистана и Туркменистана. В центре внимания находились уже не происхождение тюрков и исторические памятники, а инвестиции, транспорт, логистика, туризм и приграничное сотрудничество.
Именно здесь становится очевидно, что понятие «Большой Алтай» начинает приобретать два взаимосвязанных значения. Первое — историко-культурное: пространство формирования и распространения тюркских обществ, объект археологических, лингвистических и этнографических исследований. Второе — современное региональное: территория соприкосновения России, Казахстана, Китая и Монголии, где развиваются транспортные маршруты, торговля, туризм и инвестиционное сотрудничество.
Причём вторая составляющая уже получает вполне материальное содержание. Восточно-Казахстанская область, например, позиционируется как транспортно-логистический узел, связывающий Казахстан, Китай, Россию и Монголию. В регионе развиваются пограничная инфраструктура, аэропорты, дороги и туристические проекты. Казахстанская сторона также отмечает, что в 2026–2027 годах Восточно-Казахстанская область председательствует в Международном координационном совете «Алтай — наш общий дом».
Получается парадоксальная, но важная ситуация: один и тот же географический бренд одновременно используется для разговора о древней цивилизации и о современной региональной интеграции.
И здесь появляется Китай — фактор, без которого геополитический анализ «Большого Алтая» будет неполным. Китайская часть Алтая делает эту конструкцию принципиально шире российско-центральноазиатской. Для Пекина приграничные территории Синьцзяна имеют значение с точки зрения торговли, транспортных связей и экономического развития западных регионов страны. Поэтому китайская трактовка «Большого Алтая» естественным образом смещает акцент от исторического наследия к практическому субрегиональному взаимодействию.
Казахстан, в свою очередь, получает возможность использовать эту географию для одновременного расширения связей с двумя крупнейшими соседями — Россией и Китаем — и сохранения собственной тюркской идентичности.
Показательно, что на китайской конференции 2026 года Казахстан представлял не только культурную или историческую повестку. Регионы страны презентовали инвестиционные проекты, транспортный потенциал и возможности для китайского бизнеса. Область Абай, например, сообщала о шести крупных проектах с китайским участием общей стоимостью более $1,1 млрд, а также о росте торговли с приграничными регионами КНР.
То есть «Большой Алтай» уже используется как язык практического регионального сотрудничества. Именно поэтому неправильно рассматривать нынешнюю конференцию только как российскую попытку закрепить собственный исторический нарратив. У России действительно есть свой интерес: через тему тюркского наследия сохранять гуманитарное присутствие в Центральной Азии и подчёркивать историческую связанность России с тюркскими народами. Но у Казахстана, Китая и Монголии есть собственные интересы, и они не обязательно совпадают с российскими.
В этом и заключается геополитическая особенность «Большого Алтая»: это пространство, которое пока не принадлежит полностью ни одному интеграционному проекту. Оно не совпадает с границами Организации тюркских государств, хотя исторически тесно связано с тюркским миром. Оно не является российским проектом в территориальном смысле, поскольку включает китайскую, казахстанскую и монгольскую географию. Оно не является и исключительно китайской конструкцией, поскольку в нём активно участвуют российские и центральноазиатские регионы.
В результате возникает своеобразная зона пересечения нескольких евразийских векторов. Для России это возможность представить тюркскую историю как часть общей истории Северной Евразии. Для Казахстана — способ соединить тюркскую идентичность с многовекторным взаимодействием с Россией и Китаем. Для Китая — инструмент развития приграничного сотрудничества и расширения экономических связей западных регионов. Для Монголии — возможность участвовать в региональной системе, в которой её географическое положение приобретает дополнительное значение.
Для других тюркских государств, включая Азербайджан, — дополнительная историко-культурная площадка, позволяющая расширять контакты за пределами современной географии Организации тюркских государств. Азербайджанские специалисты участвовали в первой конференции «Горный Алтай — прародина тюрков» в 2024 году.
Отсюда возникает и более сложный вопрос: будет ли «Большой Алтай» со временем встроен в расширяющуюся тюркскую интеграцию или сохранит статус отдельной евразийской рамки, в которой Россия и Китай остаются полноценными участниками?
Пока оснований говорить о сформировавшейся конкуренции между этими моделями нет. Скорее речь идёт о параллельном существовании нескольких процессов. ОТГ развивает политическое, экономическое и гуманитарное сотрудничество тюркских государств. Китай укрепляет приграничные связи с Центральной Азией и Россией. Россия сохраняет научные и гуманитарные связи с тюркскими народами. Казахстан пытается использовать своё положение между этими центрами силы для расширения собственного пространства манёвра.
«Большой Алтай» оказывается удобной точкой их пересечения именно потому, что его невозможно свести только к одному из этих проектов. Поэтому геополитическое значение конференции в Боровом заключается не в самой дискуссии о «прародине тюрков». Гораздо важнее то, что историческая тема становится частью процесса формирования новой региональной географии.
В этом смысле борьба за «Большой Алтай» — если вообще использовать это определение — происходит не столько за территорию, сколько за рамку, в которой эта территория будет восприниматься. Россия предлагает евразийское прочтение тюркского наследия. Казахстан соединяет его с собственной исторической памятью и современной тюркской идентичностью. Китай развивает вокруг того же пространства практическую экономическую и транспортную повестку. Тюркские государства формируют собственную сеть исторических и культурных связей.
Пока эти подходы не обязательно противоречат друг другу. Более того, их пересечение может создавать дополнительные возможности для сотрудничества. Но по мере того как историческая память становится всё более значимым элементом государственной политики, вопрос о том, кто и в какой рамке рассказывает историю Евразии, неизбежно приобретает политическое измерение.
Поэтому главный итог нынешнего форума может оказаться далеко за пределами академической дискуссии. «Большой Алтай» постепенно превращается из понятия, описывающего древнюю историю, в концепцию современного трансграничного пространства.
И если этот процесс продолжится, Алтай станет важен не только как предполагаемая точка происхождения тюркской цивилизации. Он может превратиться в одну из площадок, где будут пересекаться российский, тюркский и китайский проекты Евразии — уже не в споре о прошлом, а в формировании будущей архитектуры Центральной и Северной Азии.
В конечном счёте вопрос заключается уже не только в том, где находилась прародина тюрков. Гораздо важнее, какое место эта история займёт в новой географии Евразии — и насколько разные государства смогут использовать её не для разделения пространства, а для создания собственной системы связей вокруг него.
Заур Нурмамедов
