Встреча премьер-министра Грузии Ираклия Кобахидзе с президентом США Дональдом Трампом и госсекретарём Марко Рубио на приёме в честь глав государств, прибывших в Нью-Йорк на Генеральную ассамблею ООН, сама по себе не является полноценными переговорами. Однако на фоне почти двухлетнего охлаждения между Тбилиси и Вашингтоном даже короткий прямой контакт приобретает политический смысл.
Кобахидзе заявил, что в беседе с Трампом и Рубио кратко упомянул желание Грузии восстановить стратегическое партнёрство с США, подчеркнув, что грузинская сторона уже сделала шаг в этом направлении и ожидает ответных действий Вашингтона. Ответ Трампа и Рубио премьер публично раскрывать не стал, ограничившись оценкой, что разговор прошёл позитивно.
Главный вопрос поэтому заключается не столько в том, состоялся ли контакт, сколько в том, способен ли он перейти из символической плоскости в институциональную. Пока содержание политического сигнала есть, а содержания договорённости — нет. Это принципиальное различие, поскольку речь идёт не о начале диалога с нуля, а о попытке восстановить отношения, которые были серьёзно повреждены ещё в 2024 году.
Тогда Вашингтон начал пересматривать двустороннее сотрудничество с Тбилиси на фоне принятия грузинского закона об «иностранном влиянии» и действий властей против участников протестов. Государственный департамент США объявил о введении визовых ограничений против десятков грузинских граждан, включая представителей правящей партии, парламента и силовых структур, а также о более широком пересмотре сотрудничества между двумя странами. В дальнейшем напряжённость усилилась после парламентских выборов октября 2024 года и решения «Грузинской мечты» отложить продвижение переговоров о вступлении в ЕС. Вашингтон также приостанавливал значительную часть помощи Грузии, связывая это с обеспокоенностью по поводу демократического курса правительства.
После прихода администрации Трампа Тбилиси рассчитывал на изменение американского подхода. Логика грузинского руководства была достаточно очевидной: новая администрация делает больший акцент на прагматических вопросах безопасности и национальных интересах и может быть менее заинтересована в использовании демократических условий как главного инструмента внешней политики. Однако уже первый год администрации Трампа показал, что автоматического восстановления отношений не произошло. Поэтому в 2026 году грузинское руководство стало последовательно продвигать идею «чистого листа» и новой дорожной карты отношений.
В феврале текущего года Кобахидзе несколько раз заявлял, что Тбилиси хочет восстановить стратегическое партнёрство с Вашингтоном именно на этой основе. После контактов грузинских представителей с американским Госдепартаментом премьер говорил, что грузинская сторона «протягивает руку» и терпеливо ждёт ответных шагов США. В июне он вновь заявил о стремлении восстановить партнёрство и сообщил о личном телефонном разговоре с Рубио, который назвал дружелюбным и содержательным.
При этом американская сторона не дала Тбилиси карт-бланша. В марте Рубио действительно провёл телефонный разговор с Кобахидзе, но официально американский Госдепартамент обозначил его содержание прежде всего через «сферы взаимного интереса», включая безопасность на Кавказе и в Черноморском регионе. А в июне Рубио, отвечая на вопросы в Конгрессе, говорил о желательности изменения «траектории» отношений США с Грузией и поведения грузинских властей. Таким образом, Вашингтон действительно сохраняет канал коммуникации, но из доступных публичных заявлений не следует, что США согласились восстановить отношения на условиях Тбилиси.
Именно здесь находится главный парадокс нынешней ситуации. Грузия предлагает начать отношения с чистого листа, тогда как американская сторона, судя по публичным заявлениям Рубио, по-прежнему связывает изменение отношений с более широким поведением грузинских властей. Поэтому стороны используют одну и ту же формулу «перезагрузки», но вкладывают в неё несколько разный смысл. Для Тбилиси это прежде всего отказ от наследия политики предыдущей администрации США и возвращение к прагматическому взаимодействию. Для Вашингтона вопрос, судя по заявлениям его представителей, остаётся связанным не только с геополитикой, но и с направлением внутренней политики Грузии.
Сентябрьский разговор в Нью-Йорке поэтому логично рассматривать как очередной этап этого осторожного сближения. Он важнее обычного протокольного рукопожатия, поскольку Кобахидзе получил возможность непосредственно донести до Трампа и Рубио ключевой политический запрос Тбилиси. Но он всё ещё находится далеко от полноценного саммита или официальных переговоров. Отсутствие публичных деталей ответа американской стороны означает, что пока невозможно говорить ни о снятии санкционных ограничений, ни о восстановлении прежнего формата стратегического партнёрства, ни о согласованной дорожной карте.
При этом у США и Грузии существует пространство для восстановления отношений даже без немедленного решения всех политических разногласий. Одной из таких сфер может стать Черноморский регион. Именно безопасность Кавказа и Чёрного моря была обозначена в качестве одной из тем мартовского разговора Рубио и Кобахидзе. Для Вашингтона здесь важны вопросы региональной безопасности, транспортных маршрутов и устойчивости инфраструктуры, тогда как для Грузии Чёрное море является одним из ключевых элементов её экономической и внешнеполитической стратегии.
Особенно заметным становится значение транспортной и энергетической связки Грузия–Азербайджан–Турция. В мае 2026 года Баку и Тбилиси подтвердили стратегическое партнёрство и подписали ряд соглашений в сфере энергетики и региональной связанности, включая поставки газа, электроэнергии и развитие инфраструктуры Баку–Тбилиси–Карс. В июне Кобахидзе, выступая на церемонии запуска железнодорожной линии Баку–Тбилиси–Карс в полном режиме, назвал её примером стратегического сотрудничества Азербайджана, Грузии и Турции и связал её развитие с усилением конкурентоспособности Среднего коридора.
Этот фактор имеет значение и для американского направления. В сентябре Кобахидзе встретился в Нью-Йорке с президентом Турции Реджепом Тайипом Эрдоганом. Стороны обсуждали транспорт, энергетику и региональные проекты, а турецкая сторона отдельно подчеркнула значение механизмов сотрудничества Турция–Грузия–Азербайджан. Для Вашингтона такая инфраструктурная связка может представлять интерес как часть более широкой архитектуры коммуникаций между Центральной Азией, Южным Кавказом, Турцией и Европой. Поэтому потенциальная нормализация отношений США и Грузии необязательно должна начинаться с полного политического примирения: одним из её первых практических направлений может стать сотрудничество там, где интересы сторон объективно пересекаются — в Чёрном море, транспорте, энергетике и региональной безопасности.
В то же время Тбилиси продолжает проводить самостоятельную внешнеполитическую линию, которая не всегда совпадает с ожиданиями Вашингтона и Брюсселя. Показателен рост экономических связей с Россией: в первом полугодии 2026 года товарооборот Грузии и России вырос почти на 20% в годовом выражении, а российский импорт в Грузию увеличился на 26%. Эти показатели сами по себе не доказывают политического разворота Тбилиси к Москве, но демонстрируют, что грузинское правительство сохраняет прагматические экономические отношения с Россией одновременно с попыткой восстановить связи с США.
Внутриполитическая риторика также остаётся фактором, способным осложнить этот процесс. 27 сентября Кобахидзе вновь жёстко выступил против продолжающихся протестов, назвав ежедневные собрания участников «сектоподобной деятельностью». Для грузинского правительства это часть внутреннего политического противостояния, однако для западных партнёров подобные заявления остаются частью более широкого вопроса о характере политического курса «Грузинской мечты». Поэтому даже при наличии у Вашингтона прагматического интереса к сотрудничеству с Тбилиси внутриполитический фактор полностью исчезнуть из двусторонних отношений не может.
В результате нынешняя ситуация выглядит скорее как постепенное восстановление канала коммуникации, чем как состоявшаяся перезагрузка. Тбилиси последовательно демонстрирует готовность к возвращению к стратегическому партнёрству, а Вашингтон не закрывает возможность для диалога и уже поддерживает контакты на высоком уровне. Но между этими двумя позициями пока сохраняется принципиальная дистанция: Грузия говорит о необходимости ответного шага США, тогда как американская сторона одновременно сигнализирует о необходимости изменения траектории отношений и поведения грузинских властей.
Поэтому реальный смысл сентябрьского разговора Кобахидзе с Трампом и Рубио станет понятен не по протокольным фотографиям и не по словам о «позитивной атмосфере», а по последующим действиям. Первым индикатором станет появление формализованной дорожной карты или возобновление полноценного стратегического диалога. Вторым — возможный пересмотр американских визовых и санкционных ограничений. Третьим — появление конкретных совместных проектов в сфере безопасности, Чёрного моря, энергетики и транспортных коридоров.
Пока ни один из этих признаков публично не оформлен. Поэтому разговор в Нью-Йорке правильнее воспринимать как сигнал о том, что окно для восстановления отношений остаётся открытым, а не как свидетельство уже состоявшейся перезагрузки. Для Тбилиси это возможность проверить, готов ли Вашингтон перейти от контактов к конкретным шагам. Для Вашингтона — возможность оценить, насколько далеко грузинское руководство готово идти навстречу американским ожиданиям. И именно то, какой из этих двух процессов окажется быстрее, определит, станет ли нынешний дипломатический эпизод началом нового этапа отношений или останется ещё одним осторожным жестом без институционального продолжения.
Автор
Заур Нурмамедов
