Дипломатические скандалы редко начинаются с громких заявлений. Иногда они вырастают из поста в соцсети, карты или изображения на стене здания. В отношениях Ирана и Грузии история постепенно становится именно таким полем напряжения. 29 сентября посол Ирана в Грузии Сейед Али Моджани разместил в Facebook изображение царицы Кетеван, спроецированное на фасад посольства, и сообщил о намерении представить результаты предварительного исследования, посвящённого этой исторической фигуре. Реакция в Тбилиси оказалась резкой.
Сам по себе интерес иранского дипломата к грузино-иранской истории не является чем-то необычным. Проблема заключается в другом: Кетеван — далеко не нейтральная историческая фигура. Царица Кахетии, погибшая в Ширазе в 1624 году и почитаемая как мученица Грузинской православной церковью, занимает особое место в грузинской исторической памяти. Её судьба связана с эпохой Сефевидского Ирана, военными кампаниями шаха Аббаса I и насильственными перемещениями населения из Кахетии. Поэтому попытка заново интерпретировать её историю неизбежно выходит за пределы обычного академического интереса.
Именно здесь возникает главный вопрос: где заканчивается культурная дипломатия и начинается политическая интерпретация истории? Для Грузии память о Кетеван — это не просто спор историков о документах и датах. Это часть национального нарратива о сопротивлении, религиозной идентичности и сохранении государственности. Для Ирана та же историческая эпоха может рассматриваться через другую систему координат — как часть многовековых связей между Ираном и грузинским обществом, включая историю грузинской общины в Персии. Поэтому речь идёт не только о том, что произошло четыре столетия назад, но и о том, кто сегодня получает право объяснять смысл этих событий.
Особенно показательно, что нынешний эпизод не выглядит изолированным. В феврале приглашение иранского посольства на мероприятие по случаю годовщины Исламской революции содержало формулировку о «410-летии прибытия грузин в Иран». Для грузинской стороны эта формулировка оказалась болезненной, поскольку 1616 год связан с военными кампаниями шаха Аббаса I и насильственным переселением значительной части населения Кахетии в Персию. После критики Моджани заявил, что трагические события прошлого не должны замалчиваться, одновременно подчёркивая вклад грузин в развитие Ирана.
Тем самым уже тогда проявился конфликт двух исторических оптик. Для грузинской стороны в центре находится трагедия депортаций. Для иранской — также история последующей интеграции грузин в общество и государственную систему Ирана. Формально обе стороны говорят об одних и тех же событиях, но смысл, который они в них вкладывают, оказывается различным.
В сентябре к историческому измерению добавилось геополитическое. После того как Грузия заявила о соблюдении американских санкций в отношении иранских авиакомпаний, иранское посольство опубликовало карту Чёрного моря, на которой была показана только западная часть Грузии, тогда как восточная часть страны отсутствовала. Одновременно Моджани заявил, что Грузия сделала свой выбор, который Иран должен уважать, однако у Ирана есть и собственный выбор.
Сама по себе карта не доказывает намерения Тегерана поставить под сомнение территориальную целостность Грузии. Подобные трактовки остаются политическими оценками. Но контекст публикации сделал её особенно чувствительной: карта появилась после решения Тбилиси соблюдать санкционный режим в отношении Ирана. Поэтому она была воспринята не как обычная географическая иллюстрация, а как потенциальный политический сигнал.
На этом фоне Кетеван приобретает уже другое значение. Если февральский скандал касался интерпретации прошлого, сентябрьская карта — политической реакции на настоящее, то нынешняя история соединяет оба измерения. Посольство возвращает в публичное пространство фигуру, вокруг которой пересекаются грузинская национальная память, иранская историческая перспектива и современная дипломатия.
Реакция Тбилиси пока также показательна. Председатель парламентского комитета по внешним связям Николоз Самхарадзе призвал посла не углубляться в исторические экскурсы и связал нормальное развитие отношений с отказом от подобных действий. Вопрос, как сообщается, предполагается обсудить с министром иностранных дел Макой Бочоришвили после её возвращения. Пока это не выглядит как полноценный дипломатический кризис: речь идёт прежде всего о публичной критике и ожидании возможной реакции МИД.
Но накопительный эффект подобных эпизодов может оказаться важнее каждого отдельного скандала. Моджани демонстрирует необычно активный стиль публичной дипломатии. Он использует социальные сети для комментариев не только о двусторонних отношениях, но и о региональной политике, Иране, США и вопросах безопасности. В июне он публично критиковал доклад Hudson Institute об иранском влиянии в Грузии и защищал позицию Тегерана в споре вокруг иранских религиозных и образовательных структур в стране.
Сам доклад Hudson Institute является аналитическим материалом с определённой политической оптикой, поэтому его выводы не следует автоматически принимать как установленную реальность. Однако сам факт появления подобных исследований важен: вопрос об иранском присутствии в Грузии уже вышел за рамки двусторонней дипломатии и стал частью более широкой геополитической дискуссии.
В этом контексте активность иранского посла выглядит как заметное усиление публичного компонента дипломатии. Тегеран получает возможность говорить с грузинским обществом не только через официальные переговоры, но и через социальные сети, культурные мероприятия, исторические сюжеты и символы. Для Ирана это способ объяснять собственное присутствие в Грузии не только через сегодняшнюю политику, но и через многовековые связи.
Однако именно здесь возникает проблема. История может быть инструментом сближения только тогда, когда обе стороны готовы одинаково воспринимать её болезненные страницы. Если одна сторона говорит о «связях», а другая слышит напоминание о депортациях, войнах и религиозных преследованиях, культурная дипломатия легко превращается в источник раздражения.
Особое значение в этой конструкции имеет Азербайджан. Для Тегерана Южный Кавказ — это не только отношения с Грузией, но и пространство, где пересекаются интересы Ирана, Азербайджана и Турции. Поэтому азербайджанский фактор позволяет увидеть, насколько быстро спор об историческом наследии одной страны может выйти за рамки двусторонней повестки.
Показательно, что буквально за несколько дней до истории с Кетеван возник новый спор между Грузией и Азербайджаном вокруг Кюрмюкского храма. 24 сентября Патриархия Грузии заявила, что обеспокоена проводимыми там работами и призвала грузинские государственные структуры подключиться к ситуации. В заявлении подчёркивалось, что храм сегодня находится на территории Азербайджана, но Патриархия рассматривает его как «важный памятник исторического и духовного наследия Грузии и Грузинской православной церкви». Отдельно было поставлено под вопрос проведение реставрационных работ без согласования с грузинской стороной.
25 сентября МИД Азербайджана ответил, что заявление Патриархии противоречит духу дружбы, партнёрства и добрососедства между двумя странами. Азербайджанское ведомство отдельно указало на неприемлемость использования иных географических и исторических топонимов для объектов на территории страны и заявило, что подход Патриархии содержит элементы территориальных претензий. При этом Баку подчеркнул, что уважение территориальной целостности и суверенитета обеих стран является важной основой стратегического партнёрства Азербайджана и Грузии.
Эти два эпизода — Кюрмюкский храм и Кетеван — не следует искусственно связывать между собой. Нет оснований утверждать, что они являются частью единой политической кампании или что события были каким-либо образом согласованы. Но их почти одновременное появление демонстрирует общую региональную проблему: на Южном Кавказе историческое и религиозное наследие остаётся чрезвычайно чувствительной частью современной политики.
В одном случае Тбилиси болезненно реагирует на попытку иранского дипломата представить собственную интерпретацию истории Кетеван. В другом Баку реагирует на формулировки грузинской Патриархии, касающиеся памятника на территории Азербайджана. Сами ситуации различны, но обе показывают, насколько быстро разговор о религии, культуре и истории может перейти в плоскость суверенитета, идентичности и дипломатии.
Для Азербайджана этот вопрос имеет и более широкий стратегический контекст. Баку и Тбилиси связаны тесными транспортными, энергетическими и экономическими маршрутами. Через две страны проходит важная часть связей между Каспийским регионом, Центральной Азией, Турцией и Чёрным морем. Поэтому любые изменения в характере грузино-иранских отношений происходят в пространстве, где уже существует сложная система интересов Азербайджана, Турции, Ирана, России, США и европейских государств.
Для Тегерана это создаёт одновременно возможности и ограничения. С одной стороны, Иран заинтересован в сохранении рабочих отношений со всеми соседями и в недопущении превращения Южного Кавказа в пространство, полностью ориентированное на западные и турецкие проекты. С другой — чрезмерная политизация исторических и территориальных сюжетов способна вызвать настороженность сразу в нескольких столицах.
Именно поэтому азербайджанский фактор делает историю вокруг Кетеван шире. Публикация иранского посла адресована прежде всего грузинской аудитории, но в условиях плотной информационной и политической взаимосвязи Южного Кавказа подобные сигналы быстро получают региональное измерение. То же самое произошло с заявлением Патриархии Грузии по Кюрмюкскому храму: вопрос о религиозном и культурном наследии практически сразу оказался связан с дискуссией о суверенитете и территориальной целостности.
Это важная особенность Южного Кавказа: здесь историческая память редко остаётся только историей. Она может становиться языком дипломатии, инструментом публичной политики и одновременно источником новых разногласий.
При этом не стоит преувеличивать значение отдельных эпизодов. Нынешние события не доказывают существования единого плана Тегерана по пересмотру грузинской исторической памяти или согласованной кампании против Тбилиси. Доказательств того, что публикация изображения Кетеван была частью заранее утверждённой государственной стратегии, пока нет. Но последовательность событий позволяет говорить о другом — о заметном усилении публичного компонента иранской дипломатии в Грузии.
И здесь возникает более широкий вопрос о месте Ирана в меняющемся Южном Кавказе. Грузия одновременно взаимодействует с Турцией, Азербайджаном, США, ЕС, Россией и Ираном, а транспортное значение региона продолжает расти. Для Тегерана сохранение влияния в такой конфигурации требует не только традиционной дипломатии, но и работы с общественным восприятием. Именно поэтому история, культура и историческая память могут становиться инструментами внешней политики.
Но у этого инструмента есть обратная сторона. Историю можно использовать для демонстрации близости, однако невозможно полностью контролировать то, какой смысл в неё вложит общество страны пребывания. Особенно когда речь идёт о фигурах, связанных с религиозной памятью, войнами, переселениями и вопросами национальной идентичности.
Поэтому главный вопрос теперь заключается не в том, будет ли Тбилиси протестовать против изображения Кетеван на фасаде иранского посольства или ограничится дипломатической беседой. Гораздо важнее понять, станет ли этот эпизод единичным недоразумением или продолжением новой модели поведения иранской дипломатии.
Если это единичный случай, история закончится после очередного дипломатического разговора. Если же подобная практика продолжится, Кетеван окажется лишь одним из символов более крупного процесса, в котором Иран пытается укреплять своё присутствие в Грузии одновременно через безопасность, публичную дипломатию, культурные связи и историческую память.
И тогда спор о царице XVII века окажется спором уже не столько о прошлом, сколько о настоящем. О том, кто и каким языком будет говорить с Грузией о её истории, идентичности и месте в Южном Кавказе. А реакция Азербайджана и других региональных игроков будет показывать, насколько быстро двусторонний грузино-иранский сюжет превращается в часть более широкого геополитического уравнения.
Кетеван на фасаде иранского посольства в таком случае становится не просто изображением исторической фигуры. Это символ того, насколько легко история превращается в инструмент современной дипломатии — и насколько трудно предсказать её политические последствия.
Автор
Заур Нурмамедов
