15 сентября в Азербайджане начался новый 2026–2027 учебный год. Для одних семей этот день стал очередным началом школьных будней, для других — первым важным шагом: более 124 тысяч детей впервые переступили порог школы и стали первоклассниками. Всего в общеобразовательных школах страны в новом учебном году будут обучаться около 1,6 миллиона школьников. Кроме того, в систему образования войдут сотни тысяч студентов вузов, учащихся учреждений среднего специального и профессионального образования, а также воспитанников дошкольных учреждений.
За каждой из этих цифр стоят конкретные семьи, надежды и тревоги. Каждый родитель хочет, чтобы его ребёнок учился хорошо или отлично, понимал прочитанное, не боялся задавать вопросы, мог самостоятельно решать задачи и в будущем получил достойную профессию. Но для многих родителей школьное образование уже давно не ограничивается уроками и домашними заданиями. После школы начинаются дополнительные занятия, репетиторы, подготовительные курсы и новые расходы. И постепенно возникает вопрос: действительно ли сама школа даёт ребёнку всё необходимое для успешного обучения?
Начало учебного года — это не только праздничные линейки, новые тетради и фотографии первоклассников. Это также момент, когда общество особенно внимательно смотрит на школу и ждёт от неё конкретного результата. Родители хотят понимать, чему именно научится их ребёнок, учителя — по каким правилам им предстоит работать, а государство — какие показатели сможет предъявить через год, пять или десять лет. Поэтому каждый новый учебный год становится своеобразной проверкой не только для учеников, но и для всей системы образования.
В последние месяцы вокруг азербайджанской системы образования складывается довольно любопытная картина. Министерство науки и образования регулярно сообщает о реформах, сертификации учителей, повышении качества преподавания, развитии региональных университетов, цифровизации и новых подходах. Сам министр Эмин Амруллаев говорит о последовательности реформ и необходимости преемственности. Однако параллельно общественное пространство всё чаще заполняют совершенно другие сюжеты — вопросы родителей, претензии педагогов, дискуссии о качестве знаний школьников, репетиторстве, стоимости высшего образования и, наконец, заявления самого министра, которые порой вызывают больше споров, чем те проблемы, которые он пытается объяснить.
И здесь возникает главный вопрос: если система образования действительно становится лучше, почему значительная часть общественной дискуссии по-прежнему строится вокруг её недостатков? Возможно, проблема заключается не только в отдельных школах, учителях или учениках. Возможно, пришло время посмотреть на саму архитектуру реформ и на то, насколько она способна объяснять обществу собственные результаты.
Особенно показательной стала история с заявлением Эмина Амруллаева о том, что «двое из трёх» жителей Азербайджана не понимают смысла прочитанного. 8 сентября министр вновь озвучил эту формулировку, связывая её с результатами PISA 2025 и проблемами читательской грамотности, особенно в регионах. Он также сообщил, что в некоторых регионах около 80% учащихся демонстрируют низкие результаты по пониманию прочитанного.
Но именно здесь министр получил политическую и общественную реакцию, которая заслуживает внимания. Депутат Джейхун Мамедов справедливо задал вопрос: на основании какой именно статистики делается вывод о «двух из трёх»? Его критика важна не потому, что она направлена лично против Амруллаева, а потому, что министр образования должен особенно тщательно обращаться с цифрами, характеризующими интеллектуальные способности собственного общества. Когда руководитель образовательной системы говорит гражданам, что две трети из них не способны понять прочитанное, это уже не просто статистика. Это оценка качества человеческого капитала страны и фактически публичный диагноз обществу.
Если за этой цифрой действительно стоят данные PISA, их необходимо объяснять предельно точно: о какой возрастной группе идёт речь, какой показатель используется, что именно означает определённый уровень читательской грамотности и почему международный результат конкретной группы учащихся превращается в утверждение о «двух из трёх» всего населения. В противном случае получается парадокс: министр пытается бороться с проблемой неправильного понимания текста, но сам формулирует статистический вывод так, что его начинают неправильно понимать. Именно это и произошло в общественной дискуссии.
Причём проблема не исчерпывается одной неудачной фразой. Она показывает более глубокую управленческую проблему — разрыв между языком реформатора и языком общества. Для специалиста цифра может быть элементом презентации. Для родителя она превращается в вопрос: «А что происходит с моим ребёнком?» Для учителя — в вопрос: «А кто отвечает за результат?» А для депутата — в вопрос об ответственности государственного органа за публичные заявления.
И здесь система сама предоставляет министру достаточно материала для самокритики. В июне Амруллаев сообщил результаты мониторинга знаний учащихся IV и VI классов: в ряде классов от 50% до 70% детей не достигают даже минимальных образовательных стандартов. По данным министра, таких классов немало.
Это уже действительно серьёзный сигнал. Потому что речь идёт не о политической оппозиции министерству и не о комментариях в социальных сетях. Это данные мониторинга, которые сам руководитель образовательной системы вынес на публичное обсуждение. И если в отдельных классах половина или даже 70% детей не достигают минимального уровня знаний, возникает совершенно естественный вопрос: сколько лет должна продолжаться реформа, прежде чем результатом станет не очередная презентация, а изменение этой статистики?
Здесь нельзя всё списать на учителей. Более того, сам министр говорит, что именно учителя выполняют одну из самых сложных работ в системе образования и что необходимо понимать их потребности. Однако одновременно именно учитель оказывается одним из главных объектов контроля — через сертификацию, мониторинг и оценочные процедуры.
За 2022–2026 годы сертификацию прошли 104 435 педагогов. По словам Амруллаева, надбавки получили 91 408 учителей, а с 9 334 педагогами, которые не смогли успешно пройти обе попытки, были расторгнуты трудовые договоры.
Сама идея проверки профессиональных знаний учителей в принципе не является чем-то неправильным. Наоборот, образовательная система обязана иметь механизм контроля качества преподавания. Но возникает другой вопрос: можно ли измерять качество образования исключительно качеством отдельного учителя?
Если учитель плох — его нужно переучить или заменить. Но если десятки процентов детей систематически не достигают минимального уровня, проблема уже не может быть только в нескольких некомпетентных педагогах. Здесь приходится смотреть на учебные программы, методику преподавания, учебники, подготовку будущих педагогов, нагрузку, работу школ, взаимодействие с родителями и, наконец, на саму систему управления.
Именно поэтому сертификация может стать полезным инструментом, но она не должна превращаться в удобный способ переложить системную ответственность на учителя.
Особенно любопытно, что одновременно министр заявил: 20 тысяч штатных учительских должностей будут создаваться поэтапно, а получившие статус штатного учителя больше не будут проходить сертификацию.
И здесь у родителей и педагогов вполне может возникнуть вопрос о логике системы. Если сертификация является важнейшим механизмом обеспечения качества, почему одна категория учителей постепенно освобождается от неё? Если же система предполагает, что после определённого этапа дополнительная сертификация уже не нужна, тогда возникает другой вопрос: почему до этого момента процедура воспринималась как настолько принципиальная?
Сам министр говорит о необходимости последовательности реформ. И это, пожалуй, одна из наиболее разумных его мыслей. 11 сентября он заявил, что образованию нужны не десятки краткосрочных инициатив, а последовательная реализация нескольких основных направлений. При этом он сообщил, что более 90% педагогов уже прошли сертификацию, но только около трети действующих учителей пришли в систему на конкурсной основе.
Вот здесь и находится один из главных парадоксов нынешней системы. Министерство одновременно говорит о повышении качества преподавательского состава и признаёт, что только треть действующих учителей вошла в систему на конкурсной основе. Значит, сертификация исправляет последствия старой модели, но одновременно остаётся вопрос: почему сама система так долго формировалась без полноценного конкурсного отбора?
Иными словами, если сегодня приходится массово проверять уже работающих учителей, это означает, что проблему качества необходимо искать не только внутри школы, но и на входе в профессию.
Ещё один болезненный вопрос — репетиторство. Амруллаев признаёт, что отменить или запретить его практически невозможно. И это очень важное признание, потому что репетиторство в Азербайджане давно стало своеобразным вторым этажом образовательной системы.
Ребёнок утром идёт в школу, а затем значительная часть семей считает необходимым платить за дополнительную подготовку. Если школа полностью выполняет свою образовательную функцию, почему возникает такая массовая потребность в дополнительном обучении? Конечно, репетиторство существует во многих странах. Но если оно становится практически обязательным условием конкурентоспособности школьника на экзамене, тогда бесплатная школа перестаёт быть для многих семей полноценным образовательным пространством.
И тут появляется социальное неравенство. Семья с финансовыми возможностями покупает ребёнку дополнительные часы занятий, а семья с меньшими доходами вынуждена надеяться исключительно на школьную систему. Получается парадокс: государство декларирует равный доступ к образованию, а реальный результат всё больше может зависеть от способности семьи оплачивать дополнительное образование.
Не менее чувствительно выглядит вопрос высшего образования. В июне министр заявил, что количество студентов в бакинских вузах планируется сокращать за счёт регулирования планов приёма и количества бюджетных мест, одновременно развивая региональные университеты. Он объяснил это ростом числа студентов в столице и необходимостью не допустить снижения качества образования.
Экономическая логика здесь понятна. Но образование — это не только статистика плотности студентов на квадратный километр. За каждым студентом стоит семья. Для родителей из регионов вопрос звучит иначе: насколько безопасно, удобно и качественно отправлять ребёнка учиться в другой город? Есть ли общежитие? Каковы расходы? Каков преподавательский состав? Какие перспективы трудоустройства после окончания?
Если государство хочет направлять молодёжь в регионы, оно должно сделать региональный университет не наказанием за невозможность поступить в Баку, а реальной альтернативой столичному образованию.
Отдельный резонанс вызвали слова министра о стоимости высшего образования. Амруллаеву пришлось публично разъяснять свои высказывания после того, как они были восприняты как возможный сигнал к повышению платы за обучение. Сам министр подчеркнул, что целью не было повышение стоимости образования, а обсуждение существующей финансовой модели.
Но и здесь мы возвращаемся к той же проблеме коммуникации. Если государственный министр вынужден после интервью отдельно объяснять, «что именно он имел в виду», значит, проблема существует уже не только в содержании реформы, но и в способе её подачи.
В современной системе образования коммуникация — это не второстепенная функция. Родители должны понимать, что происходит. Учителя должны понимать, почему меняются правила. Студенты должны понимать, почему меняются условия поступления. А общество должно понимать, куда вообще движется система.
Поэтому публичные заявления министра становятся частью самой реформы. Если формулировка вызывает скандал, это не всегда означает, что журналисты или общество «неправильно поняли» министра. Иногда это означает, что государственный чиновник недостаточно точно сформулировал мысль.
Есть ещё один любопытный пример. В июне Амруллаев говорил, что неправильное использование искусственного интеллекта может привести к интеллектуальному упрощению детей, поскольку школьники используют ИИ для получения готовых ответов вместо понимания решения.
С самим предупреждением трудно спорить. Но оно снова возвращает нас к фундаментальному вопросу: если ребёнок постоянно ищет готовый ответ, почему? Может быть, потому что современная образовательная система слишком долго учила его не думать, а угадывать правильный вариант? Может быть, потому что экзаменационная система вознаграждает скорость воспроизведения больше, чем способность рассуждать?
Тогда искусственный интеллект не создаёт проблему, а просто обнажает её.
Если ученик использует ChatGPT, калькулятор или поисковик исключительно для того, чтобы получить готовый ответ, это действительно плохо. Но если образовательная система научит его задавать вопрос, проверять источник, сравнивать аргументы и критически оценивать полученный результат, тот же искусственный интеллект превращается из угрозы в инструмент.
Поэтому бороться нужно не с технологией, а с образовательной привычкой получать готовый ответ вместо самостоятельного мышления.
В конечном счёте вся эта история упирается в одну вещь: образование нельзя реформировать только сверху вниз. Нельзя каждый год вводить новую процедуру, новый экзамен, новую презентацию, новый пилотный проект и ждать, что сама по себе сумма административных мероприятий автоматически создаст образованного человека.
Именно поэтому особенно примечательно недавнее заявление самого Амруллаева: вместо 30 разных краткосрочных инициатив лучше последовательно реализовать пять.
Это, пожалуй, тот принцип, который сегодня следует применить и к самому министерству.
Меньше презентаций — больше измеримых результатов.
Меньше громких формулировок — больше объяснений.
Меньше поиска виноватого в лице учителя — больше анализа всей цепочки подготовки ребёнка.
Меньше попыток доказать, что система развивается, — больше честных ответов на вопрос, что именно ещё не работает.
Потому что когда министр говорит, что за десять лет качество преподавания повысилось, а одновременно его же министерство сообщает, что в некоторых классах 50–70% детей не достигают минимальных стандартов, общество имеет полное право спросить: где именно находится тот результат реформы, которым предлагается гордиться?
И это не означает, что в азербайджанском образовании ничего не изменилось к лучшему. Наоборот, увеличение зарплат успешно сертифицированным учителям, создание единой информационной базы педагогов, конкурсный отбор, развитие региональных университетов и попытка систематизировать кадровую политику — вполне реальные направления реформ. Более 90% учителей прошли сертификацию, десятки тысяч получили надбавки.
Но государственная реформа измеряется не количеством проведённых экзаменов и не количеством опубликованных пресс-релизов. Она измеряется тем, что умеет выпускник школы.
Если выпускник способен прочитать сложный текст, понять его смысл, отличить факт от мнения, сформулировать собственную позицию, решить нестандартную задачу и применить знания в реальной жизни — образование работает.
Если же ему необходимо несколько лет репетитора, чтобы успешно пройти экзамен, а после школы он всё равно испытывает трудности с пониманием текста, значит, где-то между красивой концепцией реформы и школьной партой возникла пропасть.
И вот эту пропасть невозможно закрыть одним министерским заявлением.
Эмину Амруллаеву, возможно, действительно стоит быть осторожнее не только с формулировками, но и с самой логикой публичного разговора. Министр образования не должен разговаривать с обществом языком приговора. Он должен разговаривать языком ответственности. Фраза «двое из трёх не понимают прочитанного» может вызвать сенсацию. Гораздо сложнее сказать: «Вот проблема, вот её источник, вот что мы сделали, вот что не получилось и вот когда общество сможет проверить результат».
Но именно второй вариант и есть язык настоящей образовательной политики.
Потому что школа — это не место, где государство проверяет детей. В конечном счёте школа проверяет само государство.
И если ученик не понимает прочитанного, это проблема ученика. Если таких учеников тысячи — это проблема школы. Если их сотни тысяч — это уже проблема системы. А если система годами не может объяснить, почему проблема сохраняется, тогда вопросы неизбежно возникают уже к тем, кто этой системой управляет.
И в этом смысле сегодняшняя дискуссия вокруг Эмина Амруллаева — это далеко не только спор вокруг одной фразы о «двух из трёх». Это гораздо более серьёзный разговор о том, какой должна быть азербайджанская школа XXI века — и способно ли нынешнее управление образованием привести её туда не через бесконечные реформы на бумаге, а через измеримый результат в голове каждого ученика.
Автор
Агиль Гахраманов
