Вот уже 8 лет с нами нет Рауфа Талышинского — человека неординарного, так и не понятого окружением в свою короткую, длиной в 61 год, жизнь. Был бы жив, представляю, «с каким остервенением», как он любил говорить, отмечали бы его юбилей. Ведь ему исполнилось бы 70 лет!
Не скрою, за эти 8 лет я не раз пытался написать что-то в его память. Но каждый раз останавливался, боясь, что ему не понравится.
Он был мастером слова, и вряд ли кто-то осмелится это оспорить. При этом он всегда оставался скромен, говоря лишь: «Единственный язык, который я знаю неплохо, — это русский. Но если выбирать, где жить, то в последнюю очередь я хотел бы жить на родине этого языка».
Он был также человеком невероятной интеллектуальной честности и тонкого анализа. Не раз я ловил себя на том, что очевидный для меня сценарий в его интерпретации обретал совершенно иную глубину и масштаб.
Он был одним из тех редких людей, которые говорят меньше, чем знают. Нынче таких и вовсе не осталось. При этом он бескорыстно помогал всем, чем мог. Целая плеяда известных русскоязычных журналистов моего поколения — это его творение. Нет, он не учил их в буквальном смысле. Просто им повезло пройти через жернова газет «Зеркало» и «Эхо».
Познакомились мы с ним в далёком 1992-м, а в 1995 году по его собственной инициативе создали агентство «Тренд». По тем временам «Зеркало» было богатой газетой, и он щедро финансировал агентство, пока не произошла размолвка между основной группой «Тренда» и покойным Эльмаром Гусейновым. Мы ушли с «Трендом», а он продолжал финансировать «Монитор» Эльмара. Позже ушёл и Эльмар — в прямом и переносном смысле.
Наша настоящая дружба началась в начале 2000-х и продолжалась до самой его смерти.
Каждый из нас обычно уверен, что друг среди множества других ближе всего общается именно с ним, и даже готов «монополизировать» его, чтобы никто другой не занял это место. Друзей у Рауфа было немного. А «заседали» мы еженедельно в кафе «154». Осенью череда наших дней рождения начиналась с моего и заканчивалась 16 ноября его днём рождения. Мы звали его Ханом, и он не возражал. Так мы и жили, радуясь общению на этих застольях, насыщенных байками, которые мы даже хотели собрать и позже опубликовать.
Он умел дорожить друзьями. Сколько себя помню, мне ни разу не приходилось слышать от него сплетен о тех, кого не было рядом. Как говорил Вуди Аллен: «Если хочешь узнать человека, не слушай, что о нём говорят другие. Послушай, что он говорит о других».
Теперь я понимаю: несмотря на то, что у него были семья, друзья и родственники, он был одинок. Как писал Карл Юнг: «Если человек знает больше других, он становится одиноким».
Он не вписывался в формат нашего общества, потому что был свободен душой. Наваль Равикант говорил: «Чем более органично вы вписываетесь в общество, тем менее вы свободны на самом деле».
Когда наш общий парикмахер предложил ему сбрить бороду, добавив: «Рауф, вы будете выглядеть минимум на 10 лет моложе», парикмахер от его ответа опешил: «У меня нет задачи выглядеть моложе своих лет…»
Он был бескомпромиссен к несправедливости. Некоторое время назад в сети гуляли кадры беседы покойного президента Гейдара Алиева с журналистами во время вручения премии «Друг журналиста». Многие пересылали мне эти кадры, где мы, тогда ещё молодые журналисты, непринуждённо беседовали с президентом. Но мало кто обратил внимание, как Рауф на замечание президента о тяжёлых временах в годы распада СССР ответил в каком-то смысле наивно: «И сейчас немало проблем». В этом был весь Рауф. Он не умел идти на компромиссы.
А его лучшей формой протеста было чтение. Как говорится, чтение — это лучшая форма бунта. Читал он безбожно! Какие только книги не перебирал и с каким удовольствием составлял для нас папки электронных книг, аккуратно расфасованных по жанрам.
В середине октября 2003 года, во время напряжённых столкновений в Баку из-за результатов президентских выборов (уличная оппозиция тогда ещё была сильна), Рауф Талышинский позвонил мне на работу в агентство «Тренд» и предложил пообедать где-нибудь поблизости. Он был очень взволнован.
Мы сидели в одном из кафе, когда на противоположной стороне улицы появилась группа оппозиционеров: скандируя лозунги, они двигались в хаотичном шествии. Пожалуй, я впервые увидел страх в глазах Рауфа.
«Чем всё это закончится?» — спросил он. Это был риторический вопрос.
Спустя много лет, читая «Окаянные дни» Ивана Бунина (дневниковые записи писателя, отражающие его восприятие революции 1917 года и Гражданской войны в России), я почему-то вспомнил тревожное лицо Рауфа. Казалось, он уже читал Бунина и заранее предчувствовал, куда этот хаос может завести страну…
Сарказма, подобного тому, что был присущ Рауфу, мне, пожалуй, не приходилось встречаться ни у кого. Подтекст и ирония его высказываний были удивительно выразительны, словно он стремился тонко завуалировать свое мнение, не выставляя его напоказ. При этом он терпеть не мог, когда к нему лезли в душу. Как точно описал этот феномен Ф.М.Достоевский: «Сарказм — последняя уловка стыдливых и целомудренных сердцем людей, которым грубо и навязчиво лезут в душу».
Был ли Рауф счастлив? Как человек, близко общавшийся с ним, могу сказать: несмотря на то, что он умел радоваться любой мелочи, в глубине души он был несчастен. И в этом нет ничего удивительного. Артур Шопенгауэр писал, что счастье — величина отрицательная, оно всегда лежит либо в будущем, либо в прошлом: «Настоящее никогда не удовлетворяет нас, будущее ненадежно, а прошедшее невозвратно». А Эрнест Хемингуэй замечал: «Умные люди чрезвычайно редко бывают счастливы».
Порой я думаю: будь Рауф жив, как бы он повёл себя в нынешних непростых условиях, когда журналистика, мягко говоря, стала совсем другой. Думаю, он бы не выдержал. «В тёмные времена хорошо видно светлых людей», — писал Ремарк.
Говорят, смерть обнуляет всё. Это неправда. Смерть не может отнять у нас светлую память о Рауфе, и чем дальше, тем яснее осознаёшь масштаб этого Человека.
«Каково предначертание человека? Быть им», — говорил Станислав Ежи Лец.
Ингилаб Ахмедов
