Для Тегерана последние события складываются в тревожную картину. На северо-западных границах Ирана расширяется военное сотрудничество Азербайджана, Турции и Узбекистана, в Турции закрывается отделение иранского Bank Mellat, а вокруг Нахчывана и Каспийского моря формируется новая сеть транспортных, экономических и политических связей. По отдельности каждое из этих событий можно объяснить собственными причинами. Но вместе они выглядят как три последовательных сигнала: военный, финансовый и геополитический.
Речь пока не обязательно идет о скором распаде Ирана или исчезновении государства с политической карты. Однако демонтаж регионального влияния уже может идти постепенно — через потерю транспортных маршрутов, финансовых каналов, соседских рычагов и способности определять правила игры в прилегающих регионах. В XXI веке государство могут ослабить не только война и захват территорий. Иногда достаточно сделать его территорию, банки и инфраструктуру ненужными для соседей.
Именно поэтому учения «Сила единства — 2026», решение турецкого банковского регулятора по Bank Mellat и развитие альтернативных маршрутов вокруг Нахчывана следует рассматривать не как набор разрозненных новостей. Вместе они показывают, как вокруг Ирана формируется новая система безопасности, торговли и транзита — и почему вопрос сегодня заключается уже не только в том, сможет ли Тегеран сохранить свое влияние, но и не начался ли его постепенный демонтаж.
Вот здесь и начинается самое интересное. Нахчыван находится непосредственно у северо-западной границы Ирана, а Каспийское море является пространством, в котором пересекаются интересы Азербайджана, Ирана, России, Казахстана и Туркменистана. Поэтому проведение одного и того же многостороннего учения одновременно в Нахчыване и на Каспии имеет очевидное геополитическое измерение. Это не означает, что Баку, Анкара и Ташкент адресуют Тегерану ультиматум. Но это демонстрация того, что Азербайджан больше не рассматривает свою безопасность исключительно в рамках отношений с ближайшими соседями. Безопасность постепенно становится частью более широкой системы связей между Турцией, Азербайджаном и Центральной Азией.
Особенно важен здесь Узбекистан. Для Ирана это уже не просто азербайджано- турецкая история. Узбекистан является крупнейшим по населению государством Центральной Азии и одним из ключевых участников формирования транспортных и политических связей тюркского пространства. Когда узбекские военнослужащие вместе с азербайджанскими и турецкими подразделениями участвуют в учениях, которые одновременно затрагивают Нахчыван и Каспий, это показывает, насколько далеко может простираться новая архитектура сотрудничества. Иными словами, Тегеран сталкивается не только с Баку и Анкарой, а с постепенно расширяющейся сетью связей между Кавказом и Центральной Азией.
Второй сигнал пришел уже не с полигона, а из банковского сектора. 18 сентября турецкий банковский регулятор BDDK отозвал лицензию стамбульского отделения иранского Bank Mellat. Официальное решение было опубликовано в турецком Official Gazette и основано на норме турецкого банковского законодательства, позволяющей отзывать лицензию, если деятельность банка рассматривается как создающая риск для прав вкладчиков либо безопасности и стабильности финансовой системы. При этом Reuters отмечает, что решение принято на фоне усилившегося американского давления на союзников с целью ужесточения экономического давления на Иран.
И вот это уже гораздо более серьезный сигнал, чем дипломатическая перепалка. Военная демонстрация показывает способность создавать альтернативные системы безопасности, а финансовое решение показывает способность ограничивать экономические каналы. Для государства, находящегося под санкционным давлением, банковская инфраструктура является не второстепенным вопросом, а частью стратегической устойчивости. Поэтому закрытие турецкого отделения Bank Mellat следует рассматривать прежде всего как элемент более широкого процесса финансового давления на Иран. Нельзя автоматически утверждать, что Турция закрыла банк исключительно по политическому требованию Вашингтона, поскольку официальное решение BDDK формально опирается на турецкое законодательство. Но политический контекст очевиден и отрицать его было бы трудно.
Теперь соединим эти два сигнала с третьим фактором, который Тегеран сам же постоянно обсуждает. Иран крайне нервно относится к изменению транспортной географии Южного Кавказа. Российский Совет по международным делам в августе прямо описывал иранскую стратегию как балансирование посредством диверсификации маршрутов. То есть сам Тегеран прекрасно понимает, что транспортная инфраструктура является инструментом геополитического влияния. Поэтому заявления Ширголами о необходимости укрепления транзитного потенциала Армении и одновременно его неприятие маршрутов, способных уменьшить зависимость Азербайджана от Ирана, необходимо рассматривать именно в этом контексте.
Проблема Тегерана заключается в том, что старая модель постепенно перестает работать. Иран десятилетиями обладал важным географическим преимуществом. Азербайджанская основная территория и Нахчыван были физически разделены, а сухопутная связь между ними проходила через Иран. Следовательно, Иран объективно получал экономический и политический рычаг. Но если появляются альтернативные маршруты через Армению, Турцию, Грузию, Каспий и Центральную Азию, этот рычаг постепенно уменьшается. Именно поэтому для Баку вопрос транспортной диверсификации является не просто экономикой, а вопросом стратегической устойчивости. Carnegie прямо отмечает, что для Азербайджана TRIPP означает прежде всего восстановление кратчайшей сухопутной связи с Нахчыванью и снижение зависимости от единственного геополитически чувствительного маршрута.
И здесь возникает очень неприятная для Тегерана закономерность. Чем больше Иран пытается объяснять соседям, какие маршруты ему нравятся, а какие нет, тем сильнее у этих соседей появляется стимул искать альтернативы. Это классическая геополитическая ошибка чрезмерной зависимости от собственного географического положения. География дает преимущество только до тех пор, пока партнеры считают это преимущество взаимовыгодным. Если же география превращается в инструмент давления, государства начинают инвестировать в обходные пути.
Именно поэтому нынешняя реакция Ирана на Нахчыван выглядит несколько запоздалой. Нахчыван уже давно перестал быть исключительно азербайджанским анклавом, отрезанным от основной территории страны. Он постепенно становится точкой пересечения азербайджанской, турецкой и более широкой тюркской транспортной и военно политической архитектуры. А присутствие Узбекистана в нынешних учениях показывает, что эта тенденция может выходить далеко за пределы двустороннего союза Баку и Анкары.
Теперь возникает более глубокий исторический вопрос. Можно ли сравнивать сегодняшнюю ситуацию с разделом азербайджанских земель между Российской и Персидской империями? Историческая параллель существует, но её необходимо формулировать аккуратно. После русско- персидских войн договор Гюлистана 1813 года закрепил переход к России значительной части кавказских владений Персии, а Туркманчайский договор 1828 года передал России ханства Эривани и Нахчывани. Граница между Российской империей и Персией в значительной степени закрепилась по Араксу.
Иными словами, разделение северных и южных азербайджанских территорий действительно стало одним из последствий российско персидских войн. Но утверждать как установленный исторический факт, что единственной целью России было именно отделить азербайджанцев от тюркского мира, было бы слишком прямолинейно. Исследования российской политики показывают прежде всего имперскую экспансию, территориальное закрепление и административную интеграцию Кавказа. Encyclopaedia Iranica описывает российское продвижение как сочетание военной силы и дипломатического давления, завершившееся установлением новой границы.
При этом последующее развитие действительно создало этот эффект. Аракс превратился из географической реки в политическую границу, а азербайджанские общества по разные стороны границы развивались в совершенно разных государственных системах. Позднее Советский Союз дополнительно формировал отдельную советскую азербайджанскую идентичность. Исследователь Кембриджского университета Харун Йылмаз отмечает, что советская власть в 1930 х годах конструировала советскую азербайджанскую национальную идентичность таким образом, чтобы она была оторвана от прежнего тюркоязычного и иранского контекста. При этом сам исследователь специально предупреждает против слишком простой версии о заранее спланированном разделе по принципу divide and rule.
И вот здесь историческая аналогия становится особенно интересной. В XIX веке империи использовали границы, чтобы разделять пространства влияния. В XXI веке государствам уже не обязательно проводить новую границу. Достаточно контролировать дороги, железные дороги, энергетику, банковские каналы и логистические узлы. Современная геополитика все чаще занимается не захватом территории, а управлением доступом. Кто контролирует маршрут, тот получает влияние без необходимости устанавливать флаг на соседней территории.
Поэтому для Ирана нынешний процесс потенциально гораздо серьезнее одного конкретного коридора. Если Азербайджан получает прямую связь с Нахчыванью, Турция усиливает связь с Азербайджаном, Узбекистан и другие государства Центральной Азии расширяют взаимодействие с Баку и Анкарой, а Каспий превращается в более активное пространство транспортного и военно политического взаимодействия, то Иран рискует потерять прежнюю роль обязательного посредника между несколькими направлениями Евразии. Именно это, вероятно, и объясняет жесткость части нынешней иранской риторики.
Есть здесь и российское измерение, причем оно гораздо сложнее простой схемы Россия и Иран против Азербайджана. Москва и Тегеран действительно заключили в январе 2025 года договор о всеобъемлющем стратегическом партнерстве, где среди направлений сотрудничества фигурируют Север Юг и формат 3+3. Однако аналитики отмечают, что интересы России и Ирана в Южном Кавказе далеко не полностью совпадают, в частности в энергетике и транспорте.
Для России ослабление Ирана одновременно может быть и выгодой, и проблемой. Выгодой потому, что Москва получает дополнительное пространство для маневра, может усиливать зависимость Тегерана от российских маршрутов и одновременно выигрывать от высоких цен на нефть. Carnegie отмечала, что в 2026 году рост нефтяных цен и увеличение каспийского грузооборота уже приносили Москве экономические преимущества, а усиление зависимости Ирана от каспийских маршрутов способно повышать российское влияние. Но чрезмерное ослабление Ирана опасно уже для самой России, поскольку может разрушить часть российско иранских проектов и создать совершенно новую конфигурацию американского, турецкого и азербайджанского влияния в Евразии.
Поэтому говорить о предстоящем демонтаже Ирана как государства сегодня было бы не анализом, а прогнозом, который невозможно представить как установленный факт. Однако совершенно допустимо говорить о другом процессе: о риске постепенного ослабления отдельных элементов иранской региональной мощи. Государство может формально сохранять свои границы, армию и политическую систему, но одновременно терять экономические коридоры, финансовые каналы, соседские рычаги и способность определять правила в прилегающих регионах. Для крупной державы это тоже форма стратегического ослабления.
И вот здесь сегодняшние события выглядят как довольно жесткий урок для Тегерана. Учения Азербайджана, Турции и Узбекистана показывают растущую способность партнеров взаимодействовать сразу на нескольких направлениях. Решение Турции по Bank Mellat показывает, что даже государство, традиционно поддерживающее рабочие отношения с Ираном, способно принимать решения, которые серьезно затрагивают иранские экономические интересы. А развитие новых транспортных маршрутов показывает, что зависимость от иранской территории больше не является неизбежностью.
Поэтому главный вопрос теперь заключается не в том, поймет ли Тегеран очередной сигнал. Вопрос в том, какие выводы он из него сделает. Если выводом станет очередная порция заявлений о красных линиях, угрозах и необходимости объяснить соседям, какие дороги им можно строить, то результат может оказаться противоположным желаемому. Соседи будут не приближаться к Ирану, а ускорять создание альтернативных систем безопасности, торговли и транзита.
А если в иранской политической системе действительно существует желание сохранить региональное влияние, то гораздо продуктивнее было бы конкурировать не заявлениями, а предложением. Более быстрыми железными дорогами, дешевым транзитом, надежными банками, инвестициями, энергетическими проектами и нормальными отношениями с соседями. Потому что в XXI веке карту влияния меняют не только ракеты и генералы. Иногда это делают контейнер, банковский перевод и поезд, который просто выбирает другой маршрут.
И здесь появляется самая неприятная для Тегерана историческая ирония. В XIX веке река Араз стала линией, которая разделила пространство между двумя империями. В XXI веке существует риск появления уже другой линии разделения, только теперь она будет проходить не по реке, а по транспортным и экономическим потокам. Если Иран сам вытесняет себя из новых маршрутов своей политикой давления, то ему уже не понадобится никакой внешний архитектор, чтобы потерять часть прежнего регионального веса. Геополитика иногда наказывает государство не тогда, когда у него отнимают территорию, а тогда, когда его территория перестает быть необходимой соседям.
Именно поэтому нынешние события вокруг Нахчывана, Каспия, Турции и Центральной Азии стоит рассматривать не как набор отдельных новостей. Это может быть началом более масштабной перестройки региональной системы. Иран пока пытается оставаться диспетчером движения. Но вокруг него уже появляются новые дороги, новые станции, новые финансовые маршруты и новые партнерства. И если Тегеран продолжит объяснять всем окружающим, куда им ехать, однажды он может обнаружить, что поезда уже ушли, а его диспетчерская осталась с красивой картой, на которой маршруты существуют только на бумаге.
Автор
Агиль Гахраманов
