Заявление премьер-министра Армении Никола Пашиняна о том, что привычная модель армянского патриотизма сформировалась после Второй мировой войны в интересах геополитических амбиций Иосифа Сталина, прозвучало как попытка пересмотреть не отдельные страницы истории, а сам фундамент национального мировоззрения, на котором десятилетиями строилась политическая жизнь Армении. По словам Пашиняна, советская культурная политика, поощрявшая обращение к теме так называемой Западной Армении в книгах и фильмах, способствовала формированию представления о патриотизме как о стремлении к территориям за пределами существовавших государственных границ. Эту модель он связал с внешнеполитическими амбициями Сталина и противопоставил ей концепцию «Реальной Армении», основанную на признанной международным сообществом территории республики.
В этом заявлении важен сам факт постановки вопроса: национальная идея, призванная укреплять государство и обеспечивать его будущее, в определённый период стала ориентировать общество на цели, несовместимые с принципами добрососедства и международного права. Вместе с тем объяснять происхождение армянского национализма исключительно политикой Сталина было бы историческим упрощением. Его политические истоки уходят во вторую половину XIX века — эпоху распространения национальных идеологий, кризиса традиционных имперских порядков и борьбы народов за политическое самоопределение.
В 1887 году возникла партия «Гнчак», а в 1890-м — Армянская революционная федерация «Дашнакцутюн». Эти организации стали важными центрами национальной мобилизации, политической пропаганды и революционной деятельности. Их история неоднородна: в разные периоды они ставили различные задачи, меняли тактику и политические ориентиры. Однако именно в этой политической среде укреплялось представление о национальном возрождении как о проекте, который мог выходить за рамки культурной автономии и защиты прав армянского населения, затрагивая вопрос изменения политической карты региона.
Уже в первые десятилетия своего существования «Дашнакцутюн» сделала ставку не только на политическую агитацию, но и на террор. Организация создавала боевые дружины, осуществляла покушения на османских чиновников и крупных землевладельцев, а также проводила акции устрашения в отношении мирного мусульманского населения в восточных вилайетах Османской империи. Эта линия — сочетание пропаганды «исторической Армении» с вооружённым насилием — стала характерной чертой дашнакской политики.
Здесь необходимо провести принципиальную границу. Армянская культура, язык, религия и историческая память сами по себе не являются источником агрессии. Право армян сохранять свою идентичность, изучать историю и чтить культурное наследие не может ставиться под сомнение. Проблема возникает тогда, когда историческая память превращается в политическую программу территориального ревизионизма, а понятие национальной справедливости используется для обоснования притязаний на земли соседних народов. Именно такая экспансионистская разновидность национализма, а не армянская идентичность как таковая, стала одним из разрушительных факторов Южного Кавказа.
В основе этого мировоззрения постепенно закреплялась идея исторической территории, границы которой определялись не действующим международным правом и не реальным этническим составом населения, а расширительным толкованием прошлого. В политическом обороте укоренялись представления о «Великой Армении», «Западной Армении» и других территориях, которые якобы должны были войти в национальное пространство. Исторические карты, литературные произведения и национальные мифы становились не только инструментами сохранения памяти, но и средствами политической мобилизации. Так постепенно размывалась граница между культурным наследием и территориальными требованиями. Соседние государства в подобной системе координат рисковали восприниматься не как равноправные участники региональной политики, а как препятствие на пути реализации исторических притязаний.
Последствия подобного подхода проявились задолго до советского периода. Межобщинные столкновения на Южном Кавказе в начале XX века, особенно события 1905–1906 годов, сопровождались убийствами, разрушениями, нападениями на населённые пункты и изгнанием азербайджанцев. В этих столкновениях дашнакские отряды сыграли одну из ключевых ролей в организации нападений на азербайджанские селения. В условиях распада Российской империи этот процесс обострился: борьба за власть и границы сопровождалась кровопролитием в Баку, Зангезуре, Карабахе, Нахчыване и других районах региона.
Особенно трагическим стал период 1918 года, когда распад имперской системы и создание новых государственных образований сопровождались массовым насилием против этнических азербайджанцев. В Баку и других районах Азербайджана погибли тысячи азербайджанцев. В кровавых событиях участвовали вооружённые формирования, связанные с Бакинским советом и дашнакскими силами. Эти события не были стихийным хаосом — они стали продолжением политической линии, в которой «национальное возрождение» оправдывало применение террора против соседних народов. Для азербайджанского общества память об этих событиях стала частью исторического опыта, который позднее вновь оказался востребован в условиях армяно-азербайджанского противостояния. Таким образом, к моменту установления советской власти в регионе уже существовали глубокие межобщинные противоречия и болезненные территориальные вопросы.
Агрессивный характер дашнакской политики не ограничивался только азербайджанским направлением. В отношении Турции организация десятилетиями культивировала реваншистскую программу, связанную с претензиями на территории и с практикой политических убийств. В 1918–1920 годах дашнакское руководство Армении вело военные действия против Грузии из-за спорных районов (включая Лори и Ахалкалаки), а также проводило жёсткую политику в отношении азербайджанского населения на территориях, оказавшихся под его контролем. Эта линия — сочетание территориальных претензий с готовностью применять насилие — прослеживается на протяжении всей истории организации и объясняет, почему именно «Дашнакцутюн» оставалась одним из главных носителей максималистских установок даже после поражения в первой карабахской войне.
Советская власть не создала армянский национализм с нуля, но сумела использовать и трансформировать отдельные его составляющие в соответствии с собственными внешнеполитическими интересами. После Второй мировой войны, на фоне обострения отношений СССР с Турцией, Москва стала уделять особое внимание территориям, оказавшимся в составе Турецкой Республики. В культурной и общественной жизни Советской Армении усилилось обращение к образу «Западной Армении». Именно на эту связь сегодня указывает Пашинян: национальная память, воспринимавшаяся как естественное выражение патриотизма, в определённый период приобрела дополнительное политическое значение и стала частью внешнеполитического инструментария советского руководства.
Однако у послевоенной политики была и другая сторона — отношение к азербайджанскому населению Армянской ССР. Постановление Совета министров СССР № 4083 от 23 декабря 1947 года предусматривало депортацию азербайджанского населения из Армянской ССР в Кура-Араксинскую низменность Азербайджанской ССР. Формально решение объяснялось хозяйственными задачами, однако на практике переселение сопровождалось тяжёлыми социальными последствиями, разрывом привычных связей и оставлением людьми родных мест. Для многих семей это означало вынужденное расставание с домами и укладом жизни. Этот эпизод показывает, насколько опасными становятся государственные решения, когда демографическая политика и национальные интересы подчиняются политическому расчёту, а судьбы людей отходят на второй план.
К концу 1980-х годов накопленные противоречия вновь вышли на поверхность. Движение за передачу Нагорно-Карабахской автономной области из состава Азербайджанской ССР Армянской ССР стало политическим центром нового конфликта. Требования пересмотра границ сопровождались массовой мобилизацией и ростом националистических настроений. Одновременно началось насильственное изгнание азербайджанского населения из Армении. Вскоре политическое противостояние переросло в полномасштабную войну, в которой Азербайджан столкнулся не только с вооружёнными формированиями, действовавшими в Карабахе, но и с военной и политической поддержкой со стороны Армении.
На этом этапе идеологические установки приобрели вполне конкретное воплощение — в захвате территорий, разрушении населённых пунктов и судьбах сотен тысяч людей. Под лозунгами самоопределения и исторической справедливости были заняты не только территории бывшей Нагорно-Карабахской автономной области, но и прилегающие районы Азербайджана, не входившие в границы автономии. Сотни тысяч азербайджанцев были вынуждены покинуть свои дома. Разрушались города и сёла, уничтожались жилые дома, инфраструктура и культурное наследие. Ходжалинская трагедия стала одним из самых страшных символов войны и свидетельством того, к каким последствиям приводит превращение националистических целей в оправдание насилия против мирного населения.
Важную роль в сохранении максималистских национальных требований играли политические и диаспоральные структуры, продолжавшие поддерживать их даже тогда, когда они вступали в противоречие с долгосрочными интересами самой Армении. Особое место в этой истории занимает «Дашнакцутюн» — организация с длительной историей, влиятельными зарубежными сетями и устойчивым присутствием в армянской политике. Было бы некорректно объявлять её единственным организатором всех событий или приписывать ей ответственность за каждое решение армянского государства. Однако её роль в формировании национальной политической повестки и сохранении территориальных требований заслуживает отдельного внимания. «Дашнакцутюн» сохраняла влияние не только как политическая партия, но и как сеть, способная поддерживать радикальные установки за пределами Армении. Её зарубежные структуры продолжали финансировать и пропагандировать идеи, несовместимые с признанием международно признанных границ Азербайджана и Турции. Даже когда армянское государство сталкивалось с тяжёлыми последствиями этой политики, дашнакские круги нередко выступали против любых шагов, которые могли быть истолкованы как отказ от «исторических прав». Речь идёт не о существовании единого центра, который якобы управлял всеми процессами на протяжении столетия, а о преемственности определённых политических установок: представлении о приоритете национальной цели над международно признанными границами и восприятии компромисса как отступления от исторической миссии.
В этом и заключается одна из главных ловушек армянского национализма экспансионистского типа. Он обещал обществу восстановление «исторической справедливости», но на практике привёл к войне, международной изоляции, зависимости от внешних покровителей и тяжёлым демографическим и экономическим последствиям. Общество убеждали, что безопасность можно обеспечить расширением территории и постоянным противостоянием с соседями. Однако для небольшого государства на Южном Кавказе безопасность зависит прежде всего от устойчивых границ, эффективных институтов, экономического развития и мирных отношений с окружающими странами. Вместо укрепления государственности максималистская идеология подчинила политическую жизнь Армении задаче, реализация которой требовала постоянного конфликта с соседями.
В результате заложниками этой системы представлений стали не только азербайджанцы, пережившие оккупацию, изгнание и утрату родных мест. Её последствия тяжело отразились и на самом армянском обществе. Поколения воспитывались в условиях, когда национальное достоинство связывалось с территориальными притязаниями, а готовность к компромиссу могла восприниматься как предательство. Политики, пытавшиеся предложить прагматичный курс, сталкивались с обвинениями в капитуляции. В итоге общественное сознание оказалось между мифологизированным образом прошлого и необходимостью строить будущее, а государственная политика — между реальными возможностями страны и ожиданиями, сформированными идеологией, не учитывавшей ни соотношение сил, ни международное право, ни интересы соседей.
Сегодняшняя концепция Пашиняна «Реальная Армения» в этом смысле представляет собой попытку выйти из сложившегося тупика. Премьер-министр говорит о государстве в его международно признанных границах как о главной ценности и призывает направить национальные устремления с мифологизированных территорий на развитие самой республики. В выступлении на Глобальном армянском саммите 6 ноября 2026 года он также подчеркнул, что государство должно быть центром национальной идентичности, указав территорию Армении в размере 29 743 квадратных километров. Это принципиально отличается от подхода, при котором национальное будущее связывается с пересмотром границ соседних стран. Однако изменение политической риторики ещё не означает полного преодоления прежних установок. Для этого необходимы общественное осмысление последствий агрессии, окончательный отказ от территориальных претензий и признание суверенитета Азербайджана над всей его международно признанной территорией.
Для Азербайджана принципиально важно, чтобы разговор о новом этапе отношений не превращался в забвение прошлого. Устойчивый мир невозможен без признания последствий оккупации, страданий вынужденных переселенцев, разрушения населённых пунктов и утраты имущества. Вместе с тем историческая ответственность не должна превращаться в коллективное обвинение целого народа. Ответственность за агрессию и политические решения должна быть адресована государственным институтам, конкретным организациям, руководителям и исполнителям, а не армянам как этнической общности. Такой подход позволяет последовательно отстаивать историческую правду Азербайджана, не воспроизводя логику коллективной вражды, которая десятилетиями подпитывала конфликт.
Главный урок этой истории заключается в том, что национальная идея становится разрушительной, когда перестаёт служить развитием собственного государства и превращается в оправдание притязаний на чужие территории. Армянский национализм в его экспансионистском политическом выражении обещал величие через расширение исторического пространства, но привёл к противоположному результату — войне, поражению и глубокому кризису прежней модели национального самоопределения. История «Дашнакцутюн» особенно наглядно показывает, к чему приводит превращение национальной идеи в программу террора и территориального ревизионизма. Организация, возникшая как инструмент борьбы за права армян, на практике неоднократно становилась источником насилия против азербайджанцев, турок и даже грузин. Пока подобные установки не будут публично и окончательно отвергнуты — не только на уровне заявлений премьер-министра, но и в политической культуре и диаспоре, — риск возврата к прежней модели останется. Азербайджан заплатил за эту идеологию огромную цену: человеческими жизнями, изгнанием сотен тысяч граждан и десятилетиями оккупации своих территорий. Армянское общество, в свою очередь, оказалось перед необходимостью признать, что исторические мифы не могут заменить жизнеспособную государственную стратегию.
Выход из тупика возможен лишь через окончательный отказ от территориального ревизионизма, признание международно признанных границ, уважение суверенитета Азербайджана и формирование политической культуры, в которой безопасность не строится на угрозе соседям. Армении предстоит ответить на вопрос, что для неё важнее: бесконечное воспроизводство исторических претензий или устойчивое государство, способное обеспечить гражданам мир и развитие. Чем раньше этот выбор будет сделан, тем быстрее армянское общество сможет перестать быть заложником идеологии, которая обещала ему историческую победу, но в итоге привела к стратегическому тупику.
Заур Нурмамедов
