Есть что-то почти символическое в том, что президент Франции Эммануэль Макрон вышел из самолета в Дамаске в темных очках — уже к вечеру, когда солнце давно село. Наблюдатели тут же вспомнили похожий эпизод в Давосе полугодом ранее и списали всё на игру света или последствия лопнувшего сосуда. Но случайно или нет, этот кадр удачно передает суть визита: Франция явилась в Сирию в образе, который скрывает больше, чем показывает — очередная попытка Парижа выдать точечный дипломатический жест за возвращение великой державы туда, откуда она сама себя когда-то вычеркнула.
Этот символизм обретает особый вес, если учесть, что Макрон провел в Дамаске два дня, совершив первый визит французского президента в Сирию с 2008–2009 годов. Тогда страну еще посещал Николя Саркози — до долгого разрыва отношений, вызванного жестоким подавлением режима Башара Асада. Спустя почти два десятилетия и полтора года после стремительного падения прежней диктатуры, Макрон стал первым лидером страны Евросоюза и вообще первым западным руководителем ядерной державы, ступившим на сирийскую землю при новой переходной власти Ахмеда аш-Шараа.
Официальная риторика этой исторической встречи была выдержана в подчеркнуто конструктивном ключе. Макрон заявил по прибытии, что приехал подтвердить приверженность Франции суверенной Сирии, объединенной в своем многообразии и живущей в мире с соседями. Аш-Шараа со своей стороны поспешил разыграть карту региональной безопасности, пообещав демонтировать унаследованные от прежнего режима каналы наркотрафика, превратившие страну в опасный хаб по производству каптагона.
За этими красивыми формулировками, впрочем, стоит вполне прагматичный экономический расчет. Французского лидера сопровождала внушительная бизнес-делегация, включая руководителей TotalEnergies и судоходного гиганта CMA CGM, который незадолго до визита предусмотрительно переподписал контракт на управление стратегическим портом Латакия. Восстановление разрушенной тринадцатилетней войной инфраструктуры и энергетики — вот та материальная подкладка, ради которой Париж готов закрывать глаза на радикальное прошлое аш-Шараа. Здесь как нельзя лучше работает знаменитая формула Талейрана о том, что у Франции нет друзей, а есть только интересы.
Однако эта погоня за интересами в вакууме, оставшемся после краха влияния России и Ирана, неизбежно сталкивает Париж с другими региональными игроками, и прежде всего — с Анкарой. Для Турции французский десант в Дамаске стал сигналом неприятным, хотя и предсказуемым. Будучи главным внешним покровителем сил, сменивших власть в Сирии, Турция рассчитывала конвертировать эту роль в абсолютное экономическое и военное доминирование — от контроля над реконструкцией до создания постоянных баз. Появление Франции размывает эту монополию, тем более что прямо из Дамаска Макрон и аш-Шараа вместе отправились на саммит НАТО в Анкару. Там Реджеп Тайип Эрдоган будет вынужден делить внимание сирийского гостя не только с французским лидером, но и с президентом США Дональдом Трампом. В ответ Турция, скорее всего, продолжит наращивать собственное военное присутствие, воспринимая активность Парижа как жесткое соперничество, а не содействие стабилизации.
Впрочем, если Анкара видит во французах конкурентов, то Вашингтон оценивает ситуацию гораздо спокойнее. Администрация Трампа, снявшая часть санкций с Дамаска еще в 2025 году, в целом приветствует легитимизацию новой сирийской власти, пусть и с оглядкой на права меньшинств и судьбу курдских формирований. Для США визит Макрона — это удобный инструмент: Париж берет на себя часть дипломатической и финансовой нагрузки по интеграции новой Сирии в западную орбиту, пока сами США сохраняют статус главного арбитра. Ожидаемая встреча Трампа с аш-Шараа на полях того же саммита в Анкаре должна лишь закрепить эту геополитическую иерархию.
Совсем иначе на происходящее смотрят в Тель-Авиве, где любой шаг по международному признанию Дамаска вызывает глубокую тревогу. Израиль по-прежнему сохраняет военное присутствие в буферной зоне на юге Сирии и периодически наносит предупредительные удары, не доверяя миролюбивым декларациям новой сирийской администрации. Французская поддержка Дамаска воспринимается израильским руководством как опасный фактор международного давления с требованием вывести войска, а также как потенциальный канал, через который в регион могут попытаться вернуться враждебные Израилю силы.
Эта готовность Елисейского дворца балансировать на грани фола ради туманных дивидендов вызывает жесткую поляризацию и внутри самой Франции. Еще в мае 2025 года, после первого символического приема аш-Шараа в Париже, лидер крайне правого «Национального объединения» Жордан Барделла назвал происходящее «позором» на фоне сообщений о локальных вспышках насилия в алавитских и друзских общинах Сирии. В то время как правые оппоненты иронизируют над неизменными темными очками Макрона, крупный французский бизнес, напротив, аплодирует президенту, видя в визите долгожданное открытие огромного и пустого рынка.
В конечном счете, эта поездка идеально ложится в логику, которую Макрон демонстрирует последние годы: там, где у Франции больше нет реальной военной силы или колоссальных финансовых ресурсов для самостоятельной игры, она пытается компенсировать дефицит влияния громкими статусными жестами. Статус «первого западного лидера в новой Сирии» звучит гордо, но символическое первенство не заменяет реальные рычаги контроля. Пока Турция укрепляет границы своими войсками, а США держат в руках главный ключ в виде тотального снятия санкций, Франции достается роль нарядного дипломатического антуража — попытка вернуться за стол большой ближневосточной игры, где места для бывших хозяев положения теперь приходится просить на общих основаниях.
Автор
Заур Нурмамедов
